Макеевские расследования Назарова Николая Павловича Понедельник, 10.12.2018, 07:45
Главная | Регистрация | Вход Приветствую Вас Гость | RSS
Меню сайта

ПЕСНЯ К ЛЮБИМОЙ

Обращение к Вам!
«Кто берется судить о других, тот подвергает и самого себя еще строжайшему суду». Я убежден и верю в то, что каждый мой читатель может смело и откровенно высказать свои мнения и предложения о моей работе, справедливые с его точки зрения, сути следствия его убеждения, а не каких-нибудь корыстных целей. Если Вы найдете, что мои публикации ошибочны, то Вы всегда сможете письменно или же лично высказать именно Ваше мнение относительно данной публикации: «Я прошу этого как доказательство Вашей любви к истине, уважения ко мне как к человеку. Наши мнения могут не совпадать, но я не прячусь, моя электронная почта, форум, всегда открыты для Вас и Ваших идей». nazarov.n.p@mail.ru

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Время жизни сайта

.

 

     Когда Артаксеркс начал войну со своим братом Киром, который оспаривал у него престол, он вывел на битву огромную армию. В этой битве Кир был убит воинами своего брата. Но Артаксерксу было мало этого, он желал, чтобы все говорили, будто брата одолел и убил именно он, своей рукой. Поэтому, вручая дары тому, кто нанес Киру первую рану, и другому воину, убившему его, он так сказал об их заслуге:

     – Первым о смерти Кира сообщил мне Артасир, вторым – ты.

     Тогда один из них, считая, что его обделили славой, стал повсюду кричать и клясться, что это он нанес первый удар брату царя. Узнав об этом, Артаксеркс повелел обезглавить болтливого воина. Но мать Артаксеркса стала просить его:

     – Не казни, царь, негодяя карийца такой легкой казнью. Отдай его лучше мне, а уж я позабочусь, чтобы он получил по заслугам за свои дерзкие речи.

     Царь согласился. А его мать приказала палачам утонченно мучить несчастного десять дней подряд, а потом выколоть ему глаза и влить в глотку расплавленную медь.

     Участь второго, Митридата, оказалась не лучше.

     Как‑то он был приглашен на пир, куда явился в драгоценном платье и золотых украшениях, пожалованных ему царем. Во время пира, когда вино развязало языки, один из евнухов обратился к нему с льстивой речью:

     – Что за прекрасное одеяние подарил тебе царь, что за ожерелье и браслеты и какую прекрасную саблю! Какой ты, право, счастливец, все взоры так и тянутся к тебе!

     Этих речей было достаточно, чтобы, расхваставшись, Митридат сказал, что это он, своей рукой метнул копье, которое пробило висок брату царя.

     – От этой раны, – воскликнул Митридат, – он и умер!

     «Все остальные, – пишет Плутарх, – видя беду и злой конец Митридата, уставили глаза в пол, и только хозяин дома сказал:

     – Друг Митридат, будем‑ка лучше пить и есть, преклоняясь перед гением царя, а речи, превышающие наше разумение, лучше оставим».

     Волею царя, ревнивого к своей боевой славе, Митридат был отдан живым на съедение червям и мухам. Спасительная смерть пришла к нему только через семнадцать дней.

     Правда, уже во времена Артаксеркса II физическая сила как первоисточник права властвовать над другими играла скорее символическую роль. Тем не менее качеству этому придавалось большое значение. Как ни странно, значение это сохранилось и до наших дней. И сегодня для престижа руководителя государства важно выглядеть здоровым, демонстрируя хорошую физическую форму. Ни над чьими портретами ретушеры не работают так тщательно, как над портретами политических деятелей. Когда же кому‑либо из них предстоит выступать перед телезрителями, гримеры старательно скрывают на их лицах все следы разрушительного времени. Политический руководитель всегда должен казаться исполненным здоровья и физической силы. Зная это, де Голль, например, никогда не появлялся перед телезрителями в очках. Тексты его выступлений, которые он писал заранее, специально для него печатались очень крупным шрифтом.

     Некоторые биографы Франклина Рузвельта рассказывают, каких усилий стоило этому человеку не обнаруживать перед окружающими свои физические недуги и муки. Он годами скрывал, что у него полупарализованные ноги, передвигаясь с помощью сыновей, которые поддерживали его с двух сторон.

     В ходе одной из предвыборных кампаний Рузвельту предстояло выступление на массовом митинге в закрытом помещении. Противники, желая, чтобы перед глазами многочисленных зрителей он обнаружил свою физическую слабость, придумали коварный план. Дорожка к трибуне была изготовлена с очень высоким и толстым ворсом. Рузвельт, во время ходьбы едва поднимавший ноги, неизбежно должен был споткнуться и упасть. Тем более что проход к трибуне был (также специально) оставлен настолько узкий, что сыновья, обычно поддерживавшие его, не смогли бы идти с ним рядом.

     Но Рузвельт не был бы первоклассным политиком, если бы не знал, чего можно ожидать от своих противников. Его помощники вовремя разведали об этом замысле. Любой на его месте постарался бы избежать подготовленной для него унизительной сцены и под благовидным предлогом отказался бы от выступления. Рузвельт поступил иначе.

     В назначенный день и час он подъехал к зданию, где его ждали. Однако машина его, обогнув главный вход, незамеченная остановилась с противоположной стороны, там, где по стене поднималась вверх ржавая пожарная лестница. Когда Рузвельта подвели к ней, он выбросил руки и мощным движением подтянулся вверх. И так, на одних только руках, он совершил весь путь к верхнему этажу, где расположились собравшиеся. Когда в сопровождении своих сыновей он появился из‑за кулис на сцене, для всех это было полнейшей неожиданностью. Но больше всего для тех, кто готовил ему эту ловушку.

     Вскоре вездесущим репортерам стал известен этот эпизод. Когда в печати появились сообщения, как благодаря силе своих хорошо натренированных рук Рузвельт вышел победителем в сложной ситуации, – это еще больше увеличило его престиж и уважение к нему.

     Конечно, продемонстрировать физическую силу – еще не значит обладать качествами, которые необходимы для выполнения функций политического руководителя в современном мире. Но в недрах массового сознания признаки физической силы и власти стоят близко. И одно ка‑°ество как бы ассоциативно вызывает другое. Политические деятели и сегодня, как мы видим, помнят об этом и считаются с этим.

                    Когда о каком‑нибудь короле говорят,
                    что он добр, значит, правление
                    его не удалось.       

                    Наполеон 

     Умевшие внушать ужас.  Если всякое проявление силы исторически ассоциировалось с правом на власть, то тем более такую ассоциацию вызывали крайние ее проявления – насилие и жестокость. Смысл казней заключался не столько в расправе над осужденными, сколько в организации массового зрелища. Это понимали правители уже в V веке до новой эры. «Я отрезал ему нос, уши, язык и выколол глаза, – гласит надпись на камне, сделанная по приказу персидского царя Дария I. – Его держали в оковах у моих ворот, и весь народ его видел».

     А вот как расправился царь с другим восставшим против его власти: «…затем я отрезал ему нос и уши и выколол ему глаза. Его держали в оковах у моих ворот, и весь народ его видел. После этого я посадил его на кол».

     В обоих текстах повторяется одна и та же фраза, которой придавалось, очевидно, особое значение: «…и весь народ его видел». Такую же заботу о непременной публичности расправы над врагами правителя мы находим и в древнеиндийских «Законах Ману»: «Все тюрьмы надо помещать вблизи главной улицы, где все могут видеть страдающих и обезображенных преступников».

     Жестокое, обставленное путающим ритуалом убийство одного могло удержать в повиновении тысячи. Поэтому казни готовились, как спектакли, – с соответствующими декорациями, распределением ролей и даже костюмами палача, казнимого и тех, кто сопровождал его. А красные одежды гнева, в которые облачался Гарун аль‑Рашид в дни казней!

     Власть любого правителя, считает американский социолог Т. Парсонс, не является величиной постоянной. Подобно сумме денег, сумма власти может то возрастать, то уменьшаться. Как возможна денежная инфляция в системе экономической, в политической системе возможна инфляция власти. И тогда физическое насилие оказывается для власти тем же, чем золото является для денег, – высшим средством подтвердить свою ценность. Соответственно власть, основанная на насилии, требует постоянного подтверждения себя посредством постоянного же насилия. История дает тому многочисленные примеры.

     Султан Селим I не доверял своим приближенным и смертельно боялся их. Единственное спасение он видел в том, чтобы казнить каждого из них раньше, чем тот успеет покуситься на его жизнь. Едва назначив визиря или сановника, он начинал искать ему замену и при первой же возможности отправлял его на плаху. Эти расправы он также постарался обставить своего рода устрашающим ритуалом. Если, садясь на коня, человек, бледнея, замечал, что ремни его седла отрезаны, или если при раздаче почетных кафтанов ему доставался кафтан черного цвета, это означало, что он обречен. Через минуту к нему подходил палач и уводил его.

     Устрашающие казни, казни для поддержания власти были столь привычны в Османской империи, что за века на них выработалась своего рода квота. Согласно традиции, султану следовало казнить в среднем не более 250 человек в месяц. Только султан, превысивший эту норму, рисковал прослыть жестоким.

     Круг, в котором производился выбор жертв, мог быть как угодно широк. 


Дарий 1, царь персов в 522– 486 гг. до н. э.

«…То, что справедливо, я люблю, то, что несправедливо, ненавижу. Это не моя прихоть, чтобы низшие страдали от рук тех, кто стоит над ними» – такая надпись выбита на саркофаге Дария I 















     Впрочем, те, кто постоянно находился перед глазами властителя, скорее могли вызвать его гнев, и их путь на плаху нередко оказывался короче, чем у других. Не говоря уже о том, что с точки зрения воздействия на толпу казнь сановника всегда более эффективна, чем расправа над каким‑нибудь свинопасом или брадобреем.

     Чтобы казнить человека, достаточно было малейшего повода. Добрый христианин Людовик II Баварский, услышав, например, от своего министра финансов, что в казне нет денег на очередные королевские прихоти, приказал «высечь его, собаку, а потом выколоть ему глаза». А Бахрам I из династии Сасанидов приговорил к казни своего главного повара только за то, что тот, подавая блюдо, капнул соусом ему на руку. Он повелел вызвать палача, с тем чтобы казнить повара сразу по окончании трапезы. Тщетно тот молил о пощаде.

     – Ты должен умереть, – терпеливо разъяснял ему царь, – для блага других. Они могут увидеть в этом пример и не будут небрежны на службе своему владыке.

     Мысль Макиавелли о том, что правитель для своей же безопасности должен внушать подданным страх, не была броской фразой. Это была осознанная политика устрашения, которой независимо друг от друга следовали правители разных стран и различных эпох. Ганнибал, этот герой‑полководец, чтобы обеспечить повиновение себе, прибегал, по словам одного из исследователей, к «бесчеловечной жестокости». Даже Конфуций, философ и убежденный противник смертной казни, став наместником одной из провинций, тут же приказал казнить одного из своих политических оппонентов. Доводы, которые он приводил в обоснование этого, ничем не отличались от доводов любого тирана: «Шао Чжэнь‑мао собирал группы последователей, его речь прикрывала все зловредное, он обманывал людей. Он упорно протестовал против всего правильного, показывал своеволие. Как можно было его не казнить?»

     В этом же, в стремлении упрочить свою власть, следует, очевидно, искать объяснение и тем, казалось бы, бессмысленным массовым казням, которые с таким упорством и последовательностью проводились Чингисханом.

     Однажды Чингисхан задал своим приближенным вопрос: «Наслаждение и ликование человека в чем состоит?» Но ответами их он остался недоволен: «Вы не хорошо сказали. Наслаждение и блаженство человека состоит в том, чтобы подавить возмутившихся и победить врага, вырвать его с корнем, взять то, что он имеет, заставить вопить служителей их, заставить течь слезу по лицу и носу их, сидеть на их приятно идущих меринах…»

     «Всех жителей Балха, – пишет об одном из таких избиений историк тех лет Рашид ад‑Дин, – разом вывели в поле, по обыкновенному заведению разделили солдатам и всех предали смерти».

     После взятия Хорезма жителей города также разделили между воинами, «чтобы они предали смерти… На каждого воина досталось 24 человека, а число солдат превышало 50 тысяч».

     Взяв Термез, воины «выгнали разом людей в поле и по заведенному обычаю, разделив их войску, всех предали смерти».

     Один из ученых мусульман, Вахид ад‑Дин, попавший на службу к Чингисхану, когда тот штурмовал города Средней Азии, рассказывает в своих записках следующее.

     Однажды Чингисхан спросил его:

     – Разве великое имя не останется после меня на земле? «Я склонил лицо мое к земле и сказал:

     – Если хан обещает безопасность моей жизни, я позволю себе сказать два слова.

     – Я обещаю тебе, – ответил он.

     – Имя продолжает жить, – сказал я, – там, где есть люди. Как же имя может продолжить свое существование, если люди хана предают всех смерти? Кто останется, чтобы передать память о нем?

     Едва я проговорил это, как Чингисхан бросил лук и стрелы, которые он держал в руке, на землю и, прийдя в страшный гнев, отвернул от меня свое лицо и повернулся ко мне спиной. Заметив его изогнутую в гневе бровь, я простился с жизнью и расстался со всякой надеждой. Я был уверен, что последний мой час пришел и что я уйду из жизни от удара мечом этого проклятого.

      Через минуту он вновь повернул ко мне свое лицо и сказал:

     – До сих пор я считал тебя человеком рассудительным и разумным. Но из этих твоих слов мне стало ясно, что ты не все понимаешь и что разумение твое невелико… Уцелевшие люди, которые живут в других частях мира, и владыки других царств, какие только есть, сохранят память обо мне».

     Правитель, внушающий страх, правитель, грозный и беспощадный в глазах своих подданных, всегда считался владыкой властным. Следовать этому эталону значило ставить свое право на власть вне сомнения и вне вопроса.

     Именно поэтому не философ и не поэт, а палач был столь значительной фигурой при дворе Аббасидов. Гарун аль‑Рашид, герой сказок «Тысячи и одной ночи», появляется на страницах повествования непременно в сопровождении палача.

     В глазах многих правителей страх, внушаемый ими, и властность были синонимами.

     Как‑то перед дверями кабинета Николая I в ожидании приема стояли и беседовали два его министра – военный министр Чернышев и министр финансов Вронченко. Вронченко достал было табакерку, как вдруг дверь кабинета распахнулась: на пороге стоял сам император. Вронченко, не ожидавший этого, в испуге выронил табакерку. Чернышев же, как человек более близкий к императору, при виде подобного страха позволил себе улыбнуться. Улыбка эта раздосадовала царя.

     – Чему тут улыбаться? – холодно заметил он. – Это очень естественно.

     Велик и страшен список злодеяний, совершенных правителями ради удержания, упрочения или расширения своей власти. Правда, со временем они проявляют все меньшую заинтересованность в том, чтобы сделать содеянное достоянием гласности. И если мы читаем, например, такой текст одного из владык: «Я захватил их жен, я привел их подданных, я вышел к их колодцам, я побил их быков, я вырвал их ячмень, я поджег его», – мы можем не сомневаться, что относится он к тем отдаленным временам, когда правители не только не стыдились подобных деяний, но даже заботились о том, чтобы описание их, высеченное на кам‑  , запало в сердца и души многих поколений, которые придут потом.

     Текст, приведенный выше, относится к царствованию фараона Сенусерта III. Но строки эти могли бы относиться к любому другому фараону и любому другому царствованию. Разве не в подобных же выражениях описывается совершенное Аменхотепом II: «Он уничтожил их, словно они не существовали, они были повержены и распростерты. Затем отправился он радостно отсюда»?

     Не просто отправился, а радостно. Не так ли радовался Марк Антоний, приказав казнить Цицерона? По словам Плутарха, он приказал «отсечь ему голову и правую руку, которой оратор писал речи против него. Ему доставили эту добычу, и он глядел на нее счастливый и долго смеялся от радости».

     Когда происходят казни, массовые казни, психологический механизм самосохранения побуждает человека толпы ассоциировать себя не с казнимыми, а с казнящими. Даже в гитлеровских лагерях смерти некоторые узники находили особое утешение в том, чтобы во всем подражать охранявшим их эсэсовцам, старались раздобыть и носить их знаки отличия, детали мундира и т. д. Дремлющие древние инстинкты агрессии, пробуждаясь при виде казней, незримыми эмоциональными нитями привязывали человека толпы к деспоту и тирану. Подсознательно идентифицируя себя со своим кровавым властителем, он как бы сам испытывал волнующую причастность к насилию, жестокости и власти.

     Когда Иван Грозный приближался со своим войском к Новгороду, по пути его следования все было обращено в прах и смерть. В Клину, Твери, Торжке и Медыни все жители были передушены. Небывалой жестокости этой было дано тонкое византийское объяснение. Душители, выполнявшие волю царя, говорили, что это необходимо, мол, «для того, чтобы никто не знал тайны приближения царя во главе войска».

     А что делал в это время народ, тот самый народ? Под колокольный звон в полутемных храмах он возносил горячие молитвы о здравии заступника, царя‑батюшки.

     В июле 1570 года в Москве, в Китай‑городе, Иван Грозный проводил одну из своих обычных массовых казней. В течение двух часов около 200 человек были сварены живьем, распилены пополам, разрублены на части. Детей и жен казненных царь приказал утопить. И вот, когда происходило все это, царь, сам принимавший участие в казнях, обратился к толпе, возбужденно гудевшей перед помостом.

     – Народ! – крикнул он. – Скажи, справедлив ли мой приговор? И народ дружными криками выразил свою поддержку царю и всему, что он делал.

     – Дай бог тебе долго жить, наш батюшка‑царь! – кричали из толпы.

     Впрочем, это были зрители. А сами казнимые?

     Боярин, посаженный царем на кол, умирая в нечеловеческих муках, кричал:

     – Боже, помоги царю! Боже, даруй царю счастье и спасение! Многие ломали голову над этой психологической загадкой. Говоря об удивительной популярности у народа такого жестокого правителя, как Иван Грозный, Адам Мицкевич высказал как‑то мнение, что простой народ вообще питает склонность к свирепости как к проявлению силы и боготворит насилие. Вот почему, по его мнению, подданные Ивана Грозного и даже семьи его бесчисленных жертв так горевали, когда он умер.

     Этим же механизмом сознания объясняют горячую любовь народную к другим владыкам, заслужившим эту любовь посредством массовых убийств и казней. Таким кумиром толпы был прославившийся своей нечеловеческой жестокостью Нерон.

 

Иван IV (Грозный) (1530– 1584), русский царь, прославившийся своей жестокостью.  

Во время одной из особенно жестоких массовых казней обратился к толпе: «Народ! Скажи, справедлив ли мой приговор?» И в ответ услышал: «Дай бог тебе долго жить, наш батюшка‑царь!»













     Известно, что после его смерти каждую весну и лето народ украшал цветами его гробницу, выставлял всюду изображения Нерона и т. д. Император Вителлий, желая расположить народ к себе, обещал во всем следовать Нерону, а император Отон был весьма польщен, когда угодники наградили его именем Нерона, и всегда с гордостью прибавлял его к своим официальным титулам.

     Нетрудно проследить исторически, что крайняя жестокость правителя всякий раз выступала как подтверждение неограниченности его власти. Тем самым убийства, в том числе собственных сторонников, массные казни оказываются не столь уж бессмысленными деяниями, хотя пожалуй, далеко не всегда и осмысленными поступками правителя. Это своего рода символические акции, взывающие к инстинктам толпы на уровне иррационального, акции на языке этих инстинктов, утверждающие право индивида на власть.

В глазах его огонь, а лицо светится…

Слова, сказанные о Чингисхане
его современником

     «Фактор икс». Итак, тот или иной человек становится владыкой отнюдь не от избытка мудрости, ему отпущенной. И даже сила и жестокость – качества, с которыми массовое сознание испокон веков связывает понятие власти, скорее сопутствуют этому феномену, нежели полностью и исчерывающе объясняют его. Предрасположенность индивида к тому, чтобы властвовать, вообще не поддается объяснению и анализу – так полагают некоторые. Английский исследователь Л. Броал самым тщательным образом проследил пути, которые привели к власти 16 английских премьер‑министров. Разбирая их биографии, высказывания, письма, он пытался выявить какую‑то черту, какой‑то фактор, общий для этих людей. Несмотря на все старания, ему это не удалось. «Я не смог выделить общего фактора, – писал он в итоге, – кроме честолюбия, двигавшего ими».

     Этим вопросом – о причине власти индивида над себе подобными – задавались и древние. Аристотель полагал, что причина кроется в некоем властвующем начале, присущем психике отдельных людей. «Уже непосредственно с момента самого рождения, – писал он, – некоторые существа предназначены к подчинению, а другие – к властвованию».

     Итак, врожденная психологическая предрасположенность индивидов к определенной социальной роли. Эта мысль Аристотеля двадцать четыре века спустя обрела подтверждение и развитие. Австрийский врач и психолог А. Адлер, ссылаясь на наблюдения многих социологов и этнографов, пришел к выводу, что любой общественной структуре присуща форма пирамиды, на вершине которой оказывается некий ведущий. В различные эпохи его называют то вождем, то царем, то лидером или президентом. Но как бы его ни называли, это некий единый человеческий тип, так называемый «тип альфа». Это те, кто рожден властвовать. Они готовы бороться, убивать и быть убитыми сами – ради того, чтобы реализовать эту заложенную в них предрасположенность.

     Диаметрально противоположный человеческий тип – это тип, призванный повиноваться. По словам американского исследователя Г. Хиршфельда, «это люди, занимающие более низкое положение в обществе по доходам и образованию, в силу многих причин они больше других подвержены эксплуатации со стороны боссов, предпринимателей, финансистов, президентов, королей, баронов, феодалов, племенных вождей, а также религиозных, политических, академических, культурных и других лидеров». Эту часть населения он назвал лишенной атрибутов человеческого достоинства.

     Говоря о людях этого типа, Ф. Энгельс отмечал, что им присуща долгая, переходящая от поколения к поколению привычка к подчинению.

     Революционеры и ниспровергатели политических систем не раз приходили в отчаяние, сталкиваясь с этой привычкой, с апатией и безразличием толпы. Русский революционный демократ Н. Г. Чернышевский писал о массах, проявивших абсолютное равнодушие к политическим вопросам и слепо следовавших за теми политическими руководителями, кто взял над ними власть.

     «…Масса нации ни в одной еще стране не принимала деятельного, самостоятельного участия в истории», – писал Чернышевский. И действительно: в годы английской буржуазной революции армия Кромвеля, решавшая участь нации, составляла лишь около 1 процента всего населения; во французской революции, в момент ее максимальной активности, участвовало не более 2–3 процентов народа; в американской революции, по данным исследований, принимало участие (или поддерживало ее) менее 10 процентов всего населения. Примеры других политических переворотов могут лишь подтвердить эти цифры.

     Многие политологи отмечают политическую пассивность народных масс в условиях современных западных демократий. Развитие телевидения, считают некоторые, еще больше усиливает эту тенденцию, порождая у масс иллюзию причастности к происходящему. Впрочем, жалобы на пассивность граждан раздавались еще в Древней Греции.

     По словам Аристотеля, уже в V веке до нашей эры народное собрание в Афинах не могло собрать кворума, потому что граждане перестали являться на него. Тогда политические вожди вынуждены были ввести своего рода плату за участие в общественной жизни. Явившемуся в народное собрание платили сначала по одному оболу, затем стали платить по два, а со временем – и по три.

     Сталкивались с такой проблемой и в России. Когда был организован крестный ход, чтобы просить Годунова идти на царство, народ, по словам современника, «неволею был пригнан приставами; нехотящих идти велено было бить, и заповедь положена: если кто не придет, на том по два рубля править на день».

     Иными словами, чтобы заставить людей участвовать в общественной жизни, в Древней Греции их поощряли платой, в России, чтобы понудить к тому же, наказывали за неучастие.

     Как уже говорилось, призвание «типа альфа» – повелевать. Когда людям этого типа пытаются навязать другую, чуждую им модель поведения, то есть отстранить их от власти, они сопротивляются, борются и побеждают или погибают. Представляется естественным, что так же ведет себя и диаметрально противоположный психологический тип, когда его заставляют делать противное тому, к чему он предрасположен.

     Можно ли упрекать этот тип за то, что он поступает сообразно своей внутренней сущности? То есть предпочитает повиноваться, а не повелевать, исполнять решения, а не выносить их? «Бегство от свободы» – так обозначил этот стереотип поведения известный психолог и социолог Эрих Фромм.

     Наблюдения за животными‑вожаками невольно наталкивают на параллели из области социальной жизни людей. Здесь, как и у людей, в каждом поколении «тип альфа» составляет примерно одну и ту же устойчивую долю. Как и в человеческом сообществе, у общественных животных к власти может прийти и «псевдоальфа», которая впоследствии оказывается не способна удержаться у власти.

     Четко выраженный «тип альфа» существует у всех животных, живущих сообществом. При встрече с ним все животные низших рангов демонстрируют своим поведением полное подчинение и покорность. У каждого вида – своя система ритуальных действий. Крысы, например, при встрече со своим «типом альфа» ложатся набок, полузакрыв глаза.

     Наблюдения за животными говорят о том, что система господства одной особи над другими восходит к механизмам древним, биологическим, досоциальным. Возможно, именно там, в этих изначальных пластах, и нужно искать расшифровку того качества, которое понимается как предрасположенность к власти.

     Что же это за качество?

     Один из современных западных исследователей, проведя многочисленные изыскания, нашел, что качество это не может быть сведено ни к одному из тех, которые обычно связывают с осуществлением власти, – ни к решительности или гибкости ума, ни к способности предвидеть события. Очевидно, решил он, кроме качеств лидера, поддающихся учету, существует некий главный, определяющий признак, «традиционные методы исследования которого не принесли результатов». Этот признак был обозначен им как «фактор икс».

     Еще раньше Макс Вебер, стремясь выделить это же не поддающееся определению качество, обозначил его термином «харизма». «Харизматический лидер» – это индивид, который выступает как объект всеобщего обожания, как реализация потребности «толпы» в таком объекте.

     «Толпа чувствует (правильно или неправильно), что лидер имеет иные источники разума, чем наука и опыт. Она думает, что для него логическое размышление не является необходимым. Эта уверенность не имеет границ. Мы называем такую власть магией лидера», – писал немецкий социолог Э. Ледерер. «Магия лидера» не поддается каким бы то ни было рационалистическим попыткам понять или объяснить ее. Если индивид обладает этим качеством, любые его слабости, недостатки, даже ничтожество отступают на второй план. Потому что вовсе не они, не эти качества определяют, властвовать ли ему над другими или нет. История Древнего Рима знает человека, который похитил из Капитолийского храма 3000 фунтов золота, подменив их таким же количеством позолоченной меди. Этот поступок не помешал ему впоследствии стать одним из самых популярных правителей. Человек этот – Юлий Цезарь. «Моральные качества лидеров временами могут быть весьма далеки от совершенства, храбрость может быть не присуща чертам их характера – тем не менее они превосходят остальных. За ними следуют, ими восхищаются, им повинуются до грани преклонения» (Т. Карлейль).


стр.1  ...  стр.3   


Календарь
«  Декабрь 2018  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31

Николай Назаров
Все велико на своем месте и в своей сфере деятельности, но заходя в чужую делается призраком, иногда смешным, а иногда смешным и похабным, а иногда смешным, похабным, циничным и жестоким.

...
Верховная рада Украины - это блатхата, вот только нет блатных, а одна шпана нелюдей, которых надо так законопатить, чтобы даже не пукнули На Украине! Прокуратура - это уголовный общак, который уничтожает наши права и свободы. Она должна быть ликвидирована. А средства, которые шли на содержание этих паразитов и уголовников направить на медицину и образование! Эти прокурорские ублюдки хотят превратить Украину в свою вотчину и своих выводков!

Форма входа

Copyright MyCorp © 2018 Бесплатный конструктор сайтов - uCoz